{что должно быть написано здесь, каждый выбирает по своему усмотрению, но на выборы сходить надо}

В прошлом году был организаван демарш против тусовки российских бизнесменов в Лондоне - мероприятие чуть было не сорвалось после того, как сразу и "Коммерсант" и "Ведомости" опубликовали статьи о том, что госчиновникам не рекомендовано ездить в Лондон.

Вполне закономерно, что на фоне резко улучшившегося качества организации форума в Санкт-Петербурге, российская тусовка поехала в Питер. И, похоже, не была огорчена.

Кроме того, Президент уже приучил российскую элиту участвовать в масштабных совещаниях и ряде важных форумов внутри страны.

Вряд ли элита поедет в этом году в Лондон. Тем более, вроде как и политические отношения сейчас не очень между двумя странами.

Интересно, как будет кучковаться элита далее? Будут ли формироваться новые форумы внутри страны? И будут ли образовываться новые за рубежом?

С помпой проведенная компания за отмену федеральных мигалок закончилась ничем! Мигалки снова вернулись в нашу жизнь, но только теперь они стоят не на машинах с федеральными "флажками", а на машинах с номерными знаками, в которых присутствуют буквы "А...МР". Как будто бы основная проблема заключалась лишь в том, что людей раздражал государственный флаг РФ на номерном знаке.

Федеральный флажок заменили на букы "А...МР", на этих машинах снова появились мигалки, ездят они также как и раньше. Но теперь появились и новые сопутствующие знаки, мимикрирующие, так сказать, под власть - почему бы не приобрести знак "А...ХР", издали он похож на федеральный номер?

Каков итог? Кого обманули?

Замечательно, что у родителей появилась возможность проводить каникулы со своими детьми. Теперь каникулы есть и у взрослых!

Плохо, что такие длинные каникулы для всей страны расхолаживают и не дают возможность работать: ведь к каникулам добавляется еще наше традиционное время на подготовку к каникулам и на "выход" из этого затянувшегося праздника.

Я заметил, что все больше и больше людей стало обращать внимание на тот факт, что каникулы, скорее всего, были придуманы, чтобы поднять значимость православного Рождества и скрыть массовое пьянство.

Но в этом году мне показалось, что все больше и больше людей стали говорить о необходимости изменения даты празднования Рождества. И действительно, странно как-то, что самый главный праздник страны Новый год (а это действительно самый значимый праздник для людей, так уж сложилось в нашей стране) проходит накануне Рождества и во время поста. И подарки люди дарят не на Рождество, а на новый год. Странно как-то! И просто: Новый год раньше, чем Рождество.

Даже очень образованные люди, из числа опрошенных мною, не знали в чем суть позиции Русской православной церкви по поводу разночтения в летоисчеслении, в календаре, почему у нас Рождество не тогда, когда празднуют этот праздник другие христиане.

Но практически все отметили, что нужно переносить Рождество на 25 декабря - тогда можно и каникулы отменить или сократить до нескольких дней. И последователи других религий не будут обижаться, что государственный статус праздника есть только у православного Рождества, и работа не будет останавливаться, и люди будут отдыхать не по распоряжению государства, а тогда, когда они захотят.

Или может перенести начало Нового года на, скажем, 10 января? Но получится ли это лучше?

Из множества комментариев, которые я получаю, не каждый можно опубликовать. "Выбраковка" происходит просто потому, что многие комментарии написаны просто так, "для стёба": "Вот, посмотрите, какой я герой!"

Почему-то сложилось такое представление, что интернет - это пространство, где можно говорить все что угодно. А вот как только автор комментария видит, что его IP-адрес зафиксирован, то и может передумать оставлять комментарий (как-будто до этого он не понимал, что практически все можно проследить и зафиксировать).

Вот и получается, что такое развлечение в виде составления анонимных едких комментариев - это всего лишь (во многих случаях) способ самопсихотерапии. Мол у меня день был тяжелый, чтобы наорать на кассиршу в магазине, нужно еще куда-то идти, а тут вот целая информационная вселенная под рукой на клавиатуре. Вот и рождаются злостные комментарии один за другим. И кассирша не огреет колбасой по голове в знак протеста.

Может быть интернет и должен решать эту санитарную функцию?

Юлия Латынина написала неожиданную и интересную статью - прочитайте (Коммерсант от 16 ноября 2006г.). Проблематика социальной группы менеджеров - это моя давняя профессиональная тема. Но мне показалось, что Юлия, как яркий публицист, сумела рассказать о каких-то особенностях психологического взгляда этой социальной группы совершенно с неожиданного ракурса. При этом, должен заметить, что в статье дана и неожиданная интерпретация давно уже введенного в социологии термина "революция менеджеров". Вот текст:

Юлия Латынина обозреватель радиостанции "Эхо Москвы"

Революция менеджеров
Где совесть нации?

При виде нашего нынешнего великороссийского террориста, с бутылкой пивка в одной руке и с ножичком в другой, вдесятером кромсающего в подворотне девятилетнюю таджикскую девочку, никак нельзя сказать, что он совесть нации.

А между тем, казалось бы, он, увы, голос нации. Какая демонстрация больше соберет участников: в память Анны Политковской или в честь героев Кондопоги? Какая акция имеет больше шансов на успех: голодовка бесланских матерей или погром инородческих торговых точек?

Не задумывались ли вы, куда делось здоровое, нормальное начало нации? То самое, которое заставляло в середине позапрошлого века народовольцев становиться фельдшерами и учителями в сельской глубинке, резать лягушек и стрелять в губернаторов?

А вот – никуда оно не пропало. Оно ушло в бизнес.

Нормальный, здоровый человек, с MBA или дипломом – он, точно, не митингует в защиту демократии, но он и не таскается по митингам ДПНИ. Более того, он даже не ездит на съезд движения "Наши", потому что "Наши" – это халявный мобильник и остров Селигер, а он на мобильник заработает сам. И на Ниццу.

Он работает менеджером, он играет по правилам, потому что бизнес – это игра по правилам, а не изменение их. Но сам факт его бытия – куда больший вызов режиму, чем любой доклад Human Rights Watch. Он, этот менеджер, лучше всякого правозащитника знает этот режим и презирает его.

Открытый рынок и государственный капитализм, искренне полагающий, что укрепление вертикали власти есть увеличение количества причитающихся ей взяток, в конечном итоге есть две несовместимые субстанции.

Так уж получилось, что наш правящий класс не против капитализма. То есть он против капитализма в смысле существования в стране открытых интернациональных корпораций, неподконтрольных государству и думающих о прибыли, а не о том, как угодить Иван Иванычу. Такие корпорации умаляют власть. Но он не против капитализма в смысле кэша, вилл в Ницце, показов мод, ресторанов и девочек. Он за капитализм в потреблении и за государственность в производстве.

Но одно с другим в конечном итоге несовместимо, как масло несовместимо с водой. Сталин знал, что делал, убивая НЭП. Ресторан на Кутузовском – это больший рассадник свободы, чем "Эхо Москвы". Вилла на Рублевке страшней вражеских голосов.

За прошедшие несколько лет в России не только вымерло свободное ТВ. В ней сформировалось вполне устойчивое общественное мнение. То самое мнение, которое заставляет успешного менеджера, ковыряющего в "Марио" креветки с рукколой, шутить: "А вы слышали новый анекдот? Путин не пойдет на третий срок. Он вместо этого просто станет генеральным директором новой корпорации 'Газнефтьстальдорэнергоалюминийатом'".

Во времена Александра II разночинцам дали образование, но отрезали от госслужбы и бизнеса. И лучшие пошли в революцию. Сейчас лучшие ушли в бизнес, и революция будет. Она будет не оранжевая и не красно-коричневая. Она будет ползучая революция менеджеров.

19 октября в Новинском пассаже состоялась церемония вручения премии «АРИСТОС». Я благодарю всех гостей, номинантов и лауреатов этого грандиозного события – спасибо, что были с нами! Подробнее о прошедшей церемонии можно прочесть на сайте Ассоциации, в разделе http://www.amr.ru/eventsdoc_891.html, а прямо здесь и сейчас вы можете оставить свои комментарии и предложения, касающиеся прошедшего мероприятия, а также пожелания на будущее!

Дерзайте, мы будем рады дружеским похвалам и конструктивной критике!

Ассоциация Менеджеров подготовила документ под названием "Меморандум о принципах корпоративной социальной ответственности". Посмотреть можно здесь. Этот документ был создан Комитетом по корпоративной ответственности под руководством Ольги Голодец. Что примечательно, что инициатива родилась со стороны практиков темы КСО, работающих в разных компаниях и разных отраслях. Именно поэтому им пришлось работать по принципу консенсуса: каждый должен был быть согласен с формулировками в меморандуме.

Этот принцип привел к рождению - как показалось некоторым - "слишком выдержанного" документа. Но лично мне представляется, что в этом заключается и революционность: создана база для объединения практиков КСО на непротиворечивой основе. Также посмотрите новость с презентации меморандума.

Это явление не может не настораживать. Пока бизнес желает любыми методами продать потребителям как можно больше товаров и услуг, а государство, в свою очередь, хочет контролировать денежные потоки, ни до чего другого, а особенно до самого потребителя, дела им нет. А это значит, что общественное давление просто необходимо. И пример с Мюнхгаузеном оказывается актуален для самих потребителей – давайте вытаскивать себя из болота, становясь реальной силой, поддерживающей общественное давление в норме.

(Опубликовано в газете "Бизнес" 12 октября 2006 года)

Не так давно в Госдуме устроили шум по поводу запрета на произнесение чиновниками в официальных речах, касающихся внутренних расчетов, наименования иностранной валюты. Некоторые официальные лица поволновались, отметили затруднительность подсчета бюджета в рублях, за что были подвержены общественному порицанию. Основная масса населения заподозрила власти в популизме, мол, доллар есть, а слова нет! И на этом все успокоилось. А зря. Тема у. е. гораздо более глубокая, чем кажется на первый взгляд. И касается она не столько этических моментов, сколько наших с вами кошельков.

Используя терминологию условных единиц, поставщики товаров и услуг создают ситуацию преднамеренного ввода потребителей в заблуждение. Например, сотовая связь: тариф "Слащавый" предлагает 0,9 цента за минуту. Очень хорошо. Если бы не внутренний курс оператора, по которому доллар равен 30 рублям. Откуда эти 30 рублей - непонятно: курс доллара по ЦБ - около 27 рублей, курс евро - приблизительно 34 рубля. Такие расчеты неудобны и потребителям, привыкшим вести расчеты в рублях, и потребителям, привыкшим считать в долларах.
Компании, конечно, можно понять. Привыкшие привязываться к курсу доллара во избежание постоянного пересчета цен в связи с девальвацией рубля, они потеряли эту стабильную основу, когда начал расти евро и укрепился рубль. Однако это не повод перекладывать свои заботы на потребителя. Во всем мире курсы валют нестабильны и скачут по отношению друг к другу подчас гораздо сильнее, чем доллар по отношению к рублю. И ничего.

Вот, например, в Англии как делают: в некоторых больших лондонских магазинах юридическую цену указывают в фунтах стерлингов, а в скобочках дают приблизительную цену в евро. Это не означает, что магазин обязан продать этот товар в евро по указанной примерной цене - это просто ориентир, однако очень полезный.

Конечно, в нашей стране рублевое мышление еще не совсем сформировалось. Плюс еще есть отрасли, внутри которых при подсчетах в рублях оперируют весьма внушительными суммами: недвижимость, продажа автомобилей и т. д. Но стремиться мыслить правильно уже пора - себе же во благо.
Не могу не назвать еще ряд случаев возмутительного ввода потребителя в заблуждение, напрямую не связанных с манипуляциями валютными курсами. Первый - невключение в объявляемую в рекламе цену всех налогов, сборов, пошлин и т. д. Так, суперпредложение на авиаперелет в размере $199, скорее всего, окажется минимум на 18% дороже - это НДС. Плюс, как я уже сказал, пошлины, сборы и т. п. Это ли не обман?

Второй случай - преднамеренное замалчивание стоимости незначительных деталей, без покупки которых приобретение основного товара не имеет смысла. Тем, кто покупал кухонный гарнитур, эта ситуация должна быть знакома. Покупателей привлекают при помощи относительно низких цен на деревянные фасады, не называя до последнего момента стоимость фурнитуры, ручек и проч. Как вы понимаете, именно они составляют в итоге чуть ли не половину счета за весь гарнитур.

Что предложить в качестве выхода из ситуации? Как бы это странно ни звучало из уст представителя бизнес-сообщества, я считаю, что здесь помогут только законодательные меры. Конечно, рынок когда-то в будущем это, наверное, и сам бы отрегулировал. Вот только жить в эту пору прекрасную…

(Опубликовано в газете "Бизнес" 21 сентября 2006 года)

Недавно Ассоциация Менеджеров провела экспертное мероприятие по теме лидерства. Рассматривались вопросы лидерства в государственно-политической сфере, в частном секторе и в гражданском обществе. Было наработано много интересных идей. 7 сентября я впервые презентовал аналитические результаты на Балтийском PR-Weekend-е в Петербурге. Здесь можно посмотреть презентацию моего выступления.

Я тут недавно задумал построить баню на своем дачном участке. Рабочие принесли мне коммерческое предложение – смету с постатейной разбивкой. Спрашиваю бригадира: «А где же стоимость труда?». Отвечает: «А он у нас в стоимость сосны заложен!» Разнообразных выводов из этой тривиальной беседы следует много. Но основных - два.

Первый вывод заключается в том, что в нашей стране не существует традиции ценить труд. Потому-то и стараются продавцы товаров и услуг завысить стоимость материалов, лишь бы всеми правдами и неправдами не показывать потребителю стоимость работы. Это психологический момент. А логика такая: материальную составляющую у нас ценят и понимают все. Все согласны, что, например, систему отопления загородного дома невозможно наладить без покупки труб, котла и прочих насосов. На это денег не жалко. Но если вдруг человек видит, что треть стоимости его заказа составляют затраты на рабочую силу, первой его спонтанной реакцией становится фраза «да за такие деньжищи я сам тут все сделаю!»

И это, даже на взгляд неспециалиста, приводит к очевидным социальным деформациям: продавец не платит ЕСН, работник не получает должной оценки своего труда и лишается надежды на достойное социальное и пенсионное обеспечение, государство не может наладить функционирование налоговой, пенсионной и прочих систем, а заказчик не может ни с кого ничего спросить за проделанную работу, так как она «ничего не стоит».

Слава богу, мы теперь уже можем спрашивать с поставщиков за качество поставляемой продукции, ибо имеем на нее гарантийный талон. А вот гарантийного талона на качество труда, выведенного по документам в ноль, быть просто не может.

Вывод второй – стремление сделать рабочую силу максимально дешевой мы оправдываем ложной надеждой на завоевание своего места в глобальном рынке. Я часто слышал мнение о том, что дешевая и при этом квалифицированная рабочая сила, которой располагает наша страна, есть серьезное конкурентное преимущество на мировой арене. Мол, инвесторам это выгодно, инвесторы придут, и мы станем сборочным цехом мирового масштаба и хайтековских технологий. Однако воз и ныне там: пока не стали, и скорей всего, в ближайшем будущем не станем. Можно оправдывать это непрозрачностью экономики, повсеместной коррупцией, слабо развитым частно-государственным партнерством и прочая и прочая. А можно задуматься, так ли уж справедлив и хорош тезис о дешевой рабочей силе? Не более ли важна для развития экономики такая категория, как качество труда?

Под маркой «дешевый» зачастую кроется всего-навсего неквалифицированный труд. Это надо осознать, чтобы начать менять сложившуюся ситуацию - когда общество проявляет нежелание создавать квалифицированный труд и достойно платить за него. Как научиться ценить труд? Нужно ли решать проблему заниженных зарплат законодательно – точного ответа нет, слишком много взаимоисключающих «за» и «против». Однако работать с этой проблемой необходимо. И начинать нужно с себя. Вот и я говорю: «Господа строители, выведите–ка стоимость труда из-под стоимости сосны, и покажите мне его реальную цену!»

(Опубликовано в газете "Бизнес" 7 сентября 2006 года)

Недавно мне на глаза попалась обложка журнала с подзаголовком «На кого выгодно учиться». И я подумал: может быть, все беды нашего образования и происходят оттого, что мы пытаемся искать ответ именно на этот вопрос?

Сейчас очень многие говорят о необходимости образовательного заказа. Но, если вдуматься, что он должен собой представлять? Кто-то подсчитает, что через пять лет стране понадобится на 15 тыс. юристов больше, и бюджет выделит деньги на подготовку именно этих специалистов. Возможно. Но где гарантия, что качество этих специалистов будет таким, что все 15 тыс. устроятся по специальности и будут эффективно удовлетворять возросшие потребности бизнеса? Где гарантия, что в таком случае найдет свое место под юридическим солнцем крайне талантливый и подкованный в этой области молодой специалист, по каким-либо причинам получивший другую специальность? Гарантию дать невозможно. А значит, как таковой численный образовательный заказ конкретной пользы не принесет. А вот что нужно точно делать, так это каким-то образом сталкивать друг с другом две реальности – образование и бизнес.

Основная задача образования – создавать мобильную рабочую силу: людей, способных оперативно меняться в условиях постоянного движения рынка. Из сознания общества надо изъять бзик, что, если ты учился по специальности «русская литература», то и работать должен преподавателем русской литературы или библиотекарем. Человек, окончивший вуз по специальности «русская литература», способен освоить что угодно: страховое дело, банковские операции и т.д., лишь бы к этому у него лежала душа, а глаза, что называется, горели. Другое дело, что для этого нужны понятные и доступные обучающие технологии, программы подготовки и переподготовки, способные за короткие сроки «допреподавать» человеку с интеллектом технические моменты конкретной деятельности.

Это же касается подготовки специалистов среднего звена, того, что раньше звалось техникумами и профучилищами. Налицо колоссальная нехватка квалифицированных кадров рабочих специальностей. Отчасти это происходит из-за слабости образовательной системы в этом направлении, а отчасти – из-за завышенных ожиданий людей, выросших в советском и постсоветском обществе. У нас все хотят быть великими людьми, каждая кухарка полагает, что готова управлять государством, - это проблема, присущая нашему национальному менталитету, о ней нужно говорить отдельно.

Устранять образовательные лакуны надо непременно совместными усилиями науки и бизнеса, иначе теория у нас так и будет расходиться с практикой. А чтобы люди из бизнеса могли адекватно участвовать в этом процессе, им постоянно надо самим повышать свою квалификацию. Вот и вы задайтесь вопросом: каких знаний мне не хватает? Составьте план, когда и каким образом вы будете компенсировать этот недостаток. Краткосрочные курсы, семинары, практикумы, конференции и тренинги – выберите собственный путь. А может быть, вы решитесь на получение степени МВА, тем более сейчас в стране уже есть около десяти бизнес-школ, обучение в которых весьма интересно и полезно. В общем, двигайтесь, не позволяйте себе стоять на месте, ищите то, что вам интересно. Потому что, когда интересно, всегда выгодно.

(Опубликовано в газете "Бизнес" 31 августа 2006 года)

(Опубликовано в газете "Бизнес" 24 августа 2006 года)

Однако, это могут себе позволить десяток-другой мультимиллиардеров. Но пора постепенно привыкнуть к мысли, что среди людей, занимающих серьезным бизнесом, экстравагантные выходки не приветствуются, более того - они могут поставить под угрозу всю работу вашей компании, если будут неправильно истолкованы акционерами, подчиненными или деловыми партнерами. Я убежден, что истинный руководитель крупного калибра никогда не будет излишне привлекать к себе внимание. Он постарается создать себе репутацию за счет управленческих качеств, а отдых, насколько это возможно, превратит в частную территорию. Не размениваясь по мелочам.

(Опубликовано в газете "Бизнес" 17 августа 2006 года)

Август – традиционный для нашей страны, и в первую очередь для руководителей высшего звена, период отпусков. Какой бы отпуск вы ни планировали, вы столкнетесь с рядом вопросов. Первый: как я оставлю компанию? Действительно, как же без вас, такого талантливого и незаменимого, эти бездари будут функционировать?

Если вас волнует, что будет с компанией в ваше отсутствие, это очень серьезный сигнал, что работа в организации держится не на выстроенных процессах, а на отдельных людях. А если бизнес зависит не от управленческих механизмов, а от того, находится ли человек, пусть даже самый высокопоставленный, на рабочем месте, это означает, что нужно пересматривать философию управления и заново выстраивать работу внутри компании.
Кроме того, пора задуматься о том, что вы просто не умеете делегировать полномочия: доносить задачи до других людей, не опасаясь того, что они менее талантливые, успешные, результативные.

Второй аспект, который волнует многих: в отпуск собрались не только вы, но и существенная часть вашей компании. Что делать? Однозначных рекомендаций здесь нет и быть не может. Нам всем известны примеры компаний, которые в августе закрываются целиком. В частности, итальянские мебельные фабрики – в конце лета все их сотрудники единовременно уходят в отпуск. И в такой организации работы есть большой плюс. Ведь, чтобы компания функционировала на полную мощность, вам, по сути, требуются дополнительные работники для замены. А закрыв ее целиком, вы полностью избавлены от такой проблемы. Но этот метод применим только в тех видах бизнеса, где не ожидается немедленного предоставления товара или услуг. Итальянцам единовременный отпуск удается лишь потому, что офисы продаж продолжают работать, и клиентуре простой на фабриках практически не заметен.

Более распространенную стратегию я назвал бы «не делайте из отпуска культа». Большинство компаний проводят отпуска на ротационной основе. Сотрудники уходят понемногу, в течение всего года, и отсутствие некоторых из них на рабочем месте не оказывает существенного влияния на деятельность компании в целом. Это самый распространенный способ, и он самый безболезненный.

Но существует и третий метод, активно используемый компаниями на Западе и редко – в российском бизнесе. Это программы летних стажировок для студентов, когда последние заменяют временно отсутствующий персонал. Это выгодно компаниям, которые могут отпустить больше сотрудников в удобное для них теплое время года, и полезно для будущих специалистов, которые получают возможность практической работы. Я рекомендовал бы отечественному бизнесу смелее анализировать опцию с летними практиками для студентов. Хотя, конечно, это потребует дополнительных усилий со стороны самой компании, по крайней мере, в HR департаменте должны быть люди, способные продумать систему быстрой адаптации стажеров к работе в реальном бизнесе.

В любом случае я убежден, что так или иначе вы сможете наладить отпускную процедуру в компании и организуете работу своих подчиненных во время личного отдыха. Главное, не забудьте о том, что уже наступил август, и вам самому пора в отпуск. Не упустите эту возможность, и самое замечательное открытие, которое вы сделаете, когда вернетесь, что ничего не изменилось, бизнес идет так же хорошо, как и при вас. И это должно только радовать: значит, вы хороший руководитель и правильно организовали рабочие процессы в компании.

(Опубликовано в газете "Бизнес" 10 августа 2006 года)

Знакома ли Вам такая ситуация: совещание закончилось в 23 часа ночи, а следующее назначено на восемь утра? А такие выражения: «вот ночь уж наступила, не назначить ли нам экстренное совещание?», «хорош тот сотрудник, который приходит на 20 минут раньше начальника, а уходит на 20 минут позже»? Думаю, каждый встречается с подобными ситуациями в своей компании ежедневно. Многие руководители являются «работоголиками», не осознавая опасности своего состояния. И, более того, требуя от подчиненных еще большей отдачи на службе.

Лишь немногие начинают задумываться: обоснованна ли такая инвестиция собственной жизни в работу? И тогда начинают появляться реплики о восьмичасовом рабочем дне, на которые я всегда отвечаю: «не занимайтесь самообманом». Мы никогда не сможем находиться на службе лишь в рамках восьмичасового рабочего дня. Почему? По разным причинам: кто-то боится отстать от жизни и оказаться несостоятельным руководителем. Кто-то не умеет организовать свое рабочее время и вынужден ежедневно задерживаться на рабочем месте, подчас создавая видимость кипучей деятельности: разговаривая с коллегами, куря, сидя в Интернете и т.д. Кому-то, по Достоевскому, некуда больше идти – дома их никто не ждет, увлечений нет, друзья так же заняты на работе до поздней ночи. А кто-то просто работает на износ, при этом не в состоянии ответить на вопрос «зачем?».

После публикации 20 июля о «сгоревших» на работе талантливых менеджерах я получил много откликов от коллег, занимающих высокие позиции в корпорациях. По их мнению, это очень  актуальная тема. И каждый подчеркнул не только значимость темы как таковой, но и необходимость выявления простых практических инструментов, которые будут помогать руководителям отечественного бизнеса налаживать правильную трудовую жизнь.

В качестве одного из таких инструментов, я могу предложить правило двенадцати часов. Еще раз подчеркну, это правило – для «работоголиков», не способных правильно организовать свое время, и регулярно попирающих понятие «восьми часовой рабочий день». В чем суть правила двенадцати часов? Оно гласит: «С момента ухода с работы сегодня до момента прихода на работу завтра должно пройти не менее 12 часов».

Правило, как видите, очень простое. Однако из него следуют далеко идущие выводы. Во-первых, сразу становится понятным, что, даже если соблюдать это правило, при восьми часах, отведенных на сон, и двух часах на дорогу на себя и семью остается не более двух (!) часов. Но «работоголики», мысленно произносящие в данную секунду слова «это мало» и «не может быть», на самом деле, не осознают, что сейчас, при нынешнем положении вещей, не выкраивают для себя и этих двух часов.

В чем заключается революционность этого правила? Хотя бы в том, что оно заставляет нас думать по-другому. Не ждать, что, закончив совещаться в 23 часа ночи, завтра все придут свеженькие и полные сил на совещание в восемь утра. И, что еще более важно, не обольщаться мыслями о том, что работа в этот день будет полезной и плодотворной. Чаще вспоминайте Аркадия Райкина: «До часу я не человек!». А еще это правило позволяет нам перестать заниматься самообманом, убеждая себя в том, что мы работаем 8 часов, находясь на работе 14 часов в сутки.

А теперь тест на сообразительность: если вы сегодня уйдете с работы в 21:00, не раньше которого часа Вы можете назначить на завтра первое совещание?

(Опубликовано в газете "Бизнес" 3 августа 2006 года)

На публичных мероприятиях я постоянно слышу неразрывно употребляемую триаду «бизнес-общество-государство». Как заклинание повторяется фраза «Давайте жить дружно и строить триединое партнерство». Но вдумайтесь в парадигму «триединства» и увидите, что это - полная чепуха. Потому что такого самостоятельного субъекта, как власть, не должно существовать вовсе, ведь власть - это посредническое звено, нанятое народом служить его интересам, она не может быть отдельной социальной группой. А что такое бизнес как отдельная социальная структура? Трудно себе представить. Из данного подхода следует, что есть отдельно стоящий бизнес, отдельно стоящее общество и отдельно стоящая власть. То есть общество – это не власть, а бизнес – это не общество…

Однако критерии талантливого в бизнесе человека, а точнее внешние их проявления, сегодня должны оцениваться несколько иначе, чем раньше. 90-е годы прошлого века со своей беспощадной стремительностью дали возможность добиться успеха лишь тем людям, которые постоянно находились в движении, отдавая себя работе 24 часа в сутки. Эти руководители за 10-15 лет передали свои навыки и стиль управления новому поколению менеджеров, которые продолжают считать, что работать круглые сутки - это и есть «крутизна» и профессионализм.

Но время идет. Задача руководителя сегодня вряд ли заключается в том, чтобы «гореть» на работе. Да, лидерам требуется харизма, стратегическое видение и умение заразить других своим видением. Да, они должны демонстрировать собственным примером, как нужно относиться к работе, к компании. Но помимо этого на современном лидере прежде всего лежит задача создавать процедуры. Компания должна работать не на героизме отдельных индивидуумов, а на процедурах, которые мудро составлены, глубоко продуманы и понятны каждому «винтику» в большой системе. Процедуры могут выполняться в соответствии с написанным, могут измеряться по качеству исполнения и, главное, помогают безболезненно пережить уход одного из талантливых управленцев. В построении таких процедур как раз и заключается задача руководителя.

В чем опасность «зависания» управленца на позиции приверженности к 24-часовому стилю руководства? Помимо опасности в случае ухода или болезни такого менеджера, вдруг остаться с «оголенным» участком работы или столкнутся с риском немедленного разрушения компании, тяжелый период может наступить и для самого управленца. Через какое-то время, причем это наступает, как правило, раньше, чем ожидалось, возникает синдром хронической усталости. Человеку перестает быть интересна работа, не хватает сил, чтобы двигаться вперед. Обнаруживается, что из-за того, что все время уходило на бизнес, произошли драматичные ухудшения по другим «фронтам»: семья, друзья, увлечения. Чтобы исправить это, не хватает времени.

Чтобы избежать подобной ситуации, во-первых, нужно понимать, что такое может случиться с каждым. Во-вторых, нужно разработать для самого себя личные инструменты, которые будут помогать правильно функционировать, не доводя до синдрома выгорания. Нужно научиться понимать, что работа хотя и составляет важную часть жизни, но не тождественна ей. Нужно научиться уделять время себе: заниматься спортом, отдыхом, хобби, разводить кабачки на даче и т.д. И, в конце концов, осознать, что семья – психологический тыл любого человека, и ей тоже нужно уделять время. Многим ошибочно кажется, что такое поведение еще прибавляет работы. Но это не так: активность в одной сфере помогает черпать силы для другой. Для прагматиков приведу такую аналогию: деятельность по «всем фронтам» сродни страхованию рисков, когда все яйца не складывают в одну корзину. И не надо бояться, что круг общения не поймет отступления от прежних «трудоголических» норм. Ведь если человек демонстрирует поведение, связанное с более сильным ценностным подходом, это вызывает лишь интерес людей. И восхищение.

(Опубликовано в газете "Бизнес" 20 июля 2006 года)

А что же отечественный бизнес? Он, за исключением энергетических компаний, себя практически не проявил. Возможно, причиной этого стала аполитичность наших предпринимателей, возможно, они не оценили перспективности заявленных властью тем, хотя я склонен думать, что дело в самом бизнесе. Просто он у нас еще маленький и физически, и эмоционально. На призыв со стороны власти «Давайте вместе сформулируем общегосударственный запрос!» откликнулись немногие. А значит, задача нашего бизнеса – расти до уровня  транснациональных корпораций, которым есть о чем заявить  на международном уровне, в том числе и на встречах «большой восьмерки». И тогда интересы страны совпадут с интересами бизнеса и наоборот.

(Опубликовано в газете "Бизнес" 13 июля 2006 года)

Тема нынешней колонки – лидерство. Я полагаю, что лидерство – это далеко не только объединение вокруг себя некоего круга единомышленников и его расширение за счет все новых и новых последователей. Напротив, зачастую лидерство начинается как раз тогда, когда никаких последователей нет и в помине, примером чему может служить, например, вопрос о правах человека.
Не секрет, что в России эта тема считается чуть ли не «диссидентской», а дискуссия вокруг нее разворачивается не слишком активно. Тем не менее мы в Ассоциации Менеджеров решили поднять вопрос о правах человека в корпоративном мире – в частности, ему будет посвящен выездной июльский экспертный форум, который пройдет в Финляндии.

Начальник фарфоровой башни?

Есть руководители, и не все из них лидеры. Во многих ситуациях технологическая модель работы такова, что от руководителя и не требуется быть лидером. Допустим, вы управляете пунктом обмена валюты. У вас три смены охранников и три смены из двух кассиров. Курс валюты вам присылают из банка или централизованно нажимают кнопку на пульте управления, и во всех отделениях загораются одни и те же цифры. При всем вашем желании быть креативным и гибким, возможность проявить и то, и другое сведена практически до нуля. Даже недовольных клиентов вы успокаиваете по инструкции, написанной головным офисом.

И в этом нет ничего постыдного. Мир очень зарегулирован, мы сами создаем себе правила и ограничения. Мнение, что руководитель может творить, что хочет, – иллюзия. Ничего подобного – в любом коллективе он самый несвободный. Все свои действия он вынужден согласовывать со всеми ключевыми людьми. Если ты сидишь на вершине пирамиды и начинаешь ее расшатывать, то больнее всего падать будет тебе самому.

Лидер – тот, кто меняет ситуацию. Он принимает неожиданные для большинства решения в тот момент, когда никто об этом не думает и никто в это не верит; затем они оказываются правильными. Лидер – тот, кто видит чуть-чуть дальше, кто готов убедить других поменять мнение, увлечь, повести за собой и, главное, добиться результата. Добиться новизны, большей прибавочной стоимости, нового качества.

Любой руководитель, какой бы жесткий или демократичный он ни был, все равно ориентируется на сверхзадачу. Он видит, что именно нужно сделать для ее выполнения. В частности, радикально поменять модель, по которой работает его коллектив. Дальше запускается программа преобразований. Потому что декларация перемен – только начало, нужно еще очень многое сделать: убедить в своей правоте их руководителей, переучить людей, заменить, наконец, инструменты и материалы.

Тирания здравого смысла

Конечно, любая модель, сколь бы сложна она ни была, – лишь упрощенное отражение действительности. В реальности всегда имеет место комбинация подходов.

Очень многое зависит от цели. Например, армия не может управляться демократически, потому что конечная цель – победить, а победа, скорее всего, будет достигнута в тяжелых баталиях, в которых человек должен выполнить приказ и пойти на смерть. Попробуйте устроить в войсках голосование по этому вопросу... Соответственно, армия неизбежно автократична и тоталитарна. Она может быть другой лишь в мирное время, да и то – с немалыми ограничениями.

Есть и другая группа ситуаций, неизбежно требующих автократичного лидерства. Это сложные технологические процессы, например, цех по сборке самолетов или автомобильный конвейер. Но если в начале ХХ века считалось, что можно спроектировать модель автомобиля, запустить ее в производство и 20 лет «гнать» на рынок одно и то же (например, в этом долгое время был свято уверен Генри Форд), то сейчас мир сильно изменился. От современной компании требуется гибкость. А добиться ее при авторитарном стиле управления невозможно.

Тем более что бизнес становится все более креативным. Попробуйте приказать художнику в четко установленные сроки выдать заранее оговоренное количество шедевров. Это все равно, что приказать ему жить счастливо. Но суть в другом: творческим подходам учиться можно только в процессе самого творчества. Именно поэтому уже которое десятилетие подряд мы наблюдаем тенденцию к демократизации управления бизнесом, хотя, впрочем, эта демократизация все равно ограничена жесткими рамками.

Эпоха третичного накопления

В российском бизнесе ситуация также меняется семимильными шагами. Конечно, все начиналось с автократичных методов, потому что десять лет назад была очень высокая степень неопределенности, риски зашкаливали, и, если все жестко не контролировалось, можно было все и потерять. Плюс достижение богатства через приватизацию, когда нужно было действовать быстро и жестко.

Но сейчас деловая среда стала более спокойной, менее стрессовой, и есть возможность не контролировать все подряд, а расслабиться и выстраивать более человечные отношения. Для большинства битва за активы закончилась и началась битва за потребителя. Но это не главное. Важно, что выросла конкуренция и поднялся уровень профессионализма в работе. Дилетантскими методами, проводимыми в жизнь твердой рукой, выигрывать в бизнесе уже невозможно.

Это относится и к управлению персоналом. Десять лет назад, если у человека была хорошая работа, он был привязан к ней гораздо сильнее, чем сейчас. Ныне он может пойти на другую хорошую работу. Соответственно, появился такой фактор, как мнение персонала. Прежде этого мнения для руководителя просто не существовало: не хочешь работать у нас – выметайся на улицу и попробуй устроиться куда-то еще.

Деловой этикет джунглей

Отсюда мы плавно переходим к теме прав человека в корпоративном мире. Иногда про свободу и демократию говорят: это не состояние, это процесс. Права человека – это тоже процесс. Или ты им занимаешься, или прав у тебя нет.

Настораживает, что даже те люди, права которых нарушаются на глазах всего общества, не очень интересуются темой прав человека. Например, гробовое молчание царит вокруг вопроса о подтасовках диагнозов в военкоматах. Все воспринимают это как проблему, но почему-то не относят это к теме прав человека. То же – с повальными нарушениями трудового законодательства, с качеством потребительских продуктов, с монопольными сговорами. А как быть с массовыми нарушениями со стороны государственных органов, весьма своеобразно трактующих права собственности? Они тоже не относятся к теме прав человека?

Проблему можно трактовать и так: по моему мнению, у нас просто нет лидеров, которые в состоянии заявить, что тема прав человека имеет основополагающее значение. Нет тех, кто не устает говорить об этом и постоянно убеждать других в своей правоте. Тех, кто готов любые, простые и сложные, ситуации интерпретировать именно с позиции этих ценностей.  Почему их нет? Думаю, это проблема образования. Увы, несмотря на все мифы о лучшем в мире высшем образовании, люди у нас образованы в массе своей плохо.

Впрочем, здесь я хотел бы сделать реверанс в сторону делового сообщества. Хотя нарушения прав человека происходят как в частном, так и в государственном секторе, у меня складывается ощущение, что в первом с существованием этой проблемы смириться легче. Потому что всегда есть возможность совершить обходной маневр. Например, сменить работу. А вот когда тебя ограничивает в правах милиция, деваться тебе некуда.

Конечно, любой лидер, даже самый упрямый в своих убеждениях, умеет прибегать и к автократическим, и к демократическим методам. Иначе он не был бы руководителем. Вести за собой – всегда означает работать с людьми, убеждать их и делать своими сторонниками. А чтобы зажечь огонь в глазах, надо, чтобы люди поверили в то, что ты им говоришь. Только тогда будущее станет именно таким, каким ты его видишь.

(Опубликовано в "Вестнике Ассоциации Менеджеров" в июне 2006 года)

Опубликованная в ноябре колонка «Липовые элиты» вызвала живой отклик. Кто-то соглашался со мной, кто-то – нет, но, бесспорно, многие посчитали эту тему важной. Поэтому разговор будет продолжен.

В значении латинского слова eligo («выбираю»), от которого и происходит понятие «элиты», как говорит «Большая советская энциклопедия», изначально заложена как минимум необходимость соревноваться с конкурентами за право попасть в этот «привилегированный слой, осуществляющий функции управления и развития».

Что касается привилегий – с этим у нас все в порядке. Гораздо хуже – с соревнованием и совсем плохо – с развитием. Не менее важный вопрос: кто судьи? Не получается ли так, что наши элиты сами себя выбрали и, в соответствии со словарным определением, немедленно поставили себя выше остальных?

Болезнь под названием «самовоспроизводство некомпетентных элит», единожды начавшись, не могла не поразить все сферы общества. Я размышляю сейчас не столько даже о политической «верхушке», сколько о самых разных, в том числе отраслевых или, скажем, художественных элитах. Ведь на них распространяются те же принципы: чтобы иметь право служить примером для остальных и задавать векторы развития общества, нужно пройти через жесткую конкуренцию, причем этот процесс должен происходить в транспарентной среде.

Новейшая история России свидетельствует, что в политике у нас может «раскрутиться» буквально кто угодно. А потом избиратели, доверившие представлять свои интересы откровенным мошенникам или глубоко некомпетентным людям, склонным к широким, но необдуманным жестам, запоздало хватаются за голову.

Не менее важный вопрос: способны ли даже самые лучшие элиты обеспечить консенсус по вопросу о социальной справедливости? Люди неравны от рождения: ни по физическим или интеллектуальным данным, ни по своему социальному статусу. Один родился с абсолютным слухом, а другой способен удержать в памяти миллион знаков после запятой в числе «пи»…

Известно лишь, что на практике вопрос о социальной справедливости в конечном счете всегда сводится к теме перераспределения ресурсов. Увы, это занятие далеко не всегда совместимо со справедливостью. «Люди, может быть, и согласились бы, пусть неохотно, на раз и навсегда установленный закон о равенстве, – писал известный мыслитель и экономист Джон Стюарт Милль. – Но чтобы кучка людей взвешивала всех остальных на весах и давала одним больше, а другим меньше по своей прихоти и по своему усмотрению – такое можно вынести только от существ, обладающих, по всеобщему убеждению, сверхчеловеческими качествами и опирающихся на невообразимые ужасы». Слова Милля доказывают, что справедливость можно понимать по-разному.

Возьмем идею общества перераспределения. Экономисты из либерального крыла не раз отмечали, что прогрессивная шкала налогообложения противоречит фундаментальному принципу демократии – равенству перед законом. Ведь речь идет о прямой дискриминации богатых, которых подобный порядок ставит в менее выгодные фискальные условия, чем остальных. Это, однако, ничуть не мешало тем же теоретикам чикагской школы, спускаясь из ученых кабинетов на поле реальной политики, раз за разом активно поддерживать американскую администрацию, регулярно повышавшую ставки этой пресловутой шкалы.

Глубокое противоречие обнаруживается и в другой весьма популярной «теории справедливости». Одна из базовых идей социалистов – предложение поровну и без остатка делить между рабочими прибавочный продукт, полученный в результате их труда. Казалось бы, это исключает образование «излишков», которые могли бы присвоить некие эксплуататоры (включая государство). Однако на практике в этом гипотетическом «обществе всеобщей справедливости» наблюдалось бы немыслимое расслоение по доходам. Реализация этой идеи привела бы к тому, что в индустриях с высокой нормой прибыли и низкими затратами зарплаты были бы на порядок выше, чем в сферах, требующих для своего развития обязательного вложения львиной доли выручки в оборудование, новые технологии или инфраструктуру. Торговец газетами зарабатывал бы в 20 раз больше журналиста, а водители такси были бы в сто раз богаче инженеров-конструкторов автомобилей.

В целом идеал социума, распоряжающегося значительной частью ресурсов (если не всеми) и распределяющего их из общего котла между своими членами, исходя из неких раз и навсегда установленных представлений о справедливости, давно уже доказал свою несостоятельность. Общепризнанных принципов справедливого распределения просто не существует. Но, даже если бы удалось о них договориться, такое соглашение не заработало бы в системе, производительность которой определяется тем, что свободные люди используют свои способности для достижения индивидуальных целей. Иными словами – при рыночной экономике.

Тем не менее консенсус по вопросу о социальной справедливости обществу жизненно необходим. В ситуации, когда сколько людей, столько и мнений, а интересы могут расходиться на 180 градусов, существует лишь один разумный подход. Главный постулат, ставший источником всех теорий либерализма, гласит: можно рассчитывать на более удачные решения общественных проблем, только если полагаться не на использование уже готового знания, а поощрять процесс обмена мнениями, который должен привести к появлению лучшего знания.

Истина рождается только в ходе дискуссий, сопровождающихся взаимной критикой конкурирующих сторон. Ведь свобода мнений, печати, совести необходимы в том числе и потому, что человек склонен ошибаться, а более точное знание может быть получено лишь в результате постоянной проверки всех возникающих гипотез.

Практика показывает, что, лишившись свободного рынка, мы гарантированно теряем и политическую свободу. Британский экономист Фридрих фон Хайек называл частную собственность «лучшим гарантом свободы». Пока собственность раздроблена между множеством владельцев, ни один из них не обладает исключительным правом распоряжаться судьбами остальных. Вся его власть над людьми состоит лишь в том, что он может им предложить лучшие условия, чем кто-либо другой.

Хайек намеренно ничего не говорит о жестких политических режимах, пестующих либеральную экономику. Возможно, и потому, что, несмотря на бурные обсуждения разного рода чилийских моделей, на практике они остаются явлением маргинальным и представляют собой редкие исключения из общего правила. Кроме того, в отличие от континентальных мыслителей, британские экономисты никогда не делали различия между политическим и экономическим либерализмом, поскольку государству там дана лишь одна степень свободы: оно должно принуждать людей к соблюдению общих правил справедливого поведения. А это автоматически лишает всякое правительство возможности направлять или контролировать экономическую деятельность индивидов. Зато Хайек не забывает напомнить: чтобы быть свободным в рамках законов, непременно нужна либеральная экономика, а ее регулирование делает возможным ограничение всякой свободы.

В конце концов, именно избранная экономическая модель поставила те же чилийские элиты перед фактом: чтобы сохранить конкурентоспособность страны, необходимо провести честные выборы президента и парламента. Этот же механизм постепенно размывает и режим в Китае – тем больше, чем сильнее экономика этого государства отходит от модели всемирного сборочного цеха и осваивает более тонкие сферы.

Вернемся к теме отечественных элит. В каком направлении происходит их становление? Стало ли у нас больше площадок для обмена независимыми мнениями? Возросла ли транспарентность власти? Придерживается ли государство принципа невмешательства в экономическую жизнь? Усилились ли гарантии права на частную собственность? До тех пор, пока ответы на все эти вопросы будут такими, какие мы имеем сегодня, было бы наивно рассчитывать на появление в России ответственных и компетентных элит.

(Опубликовано в "Вестнике Ассоциации Менеджеров" в апреле 2006 года)

Уже полгода я ношу в бумажнике и демонстрирую при случае знакомым любопытный фискальный документ. Обзавестись таким может любой желающий. При въезде на детский рынок «Совенок», что неподалеку от Савеловского вокзала, клиентов встречает шлагбаум. Чтобы попасть на парковку, вы просовываете в окошечко будки 50 рублей, а взамен получаете чек, на котором выбито: «Благотворительный взнос», и ниже, огромными буквами, – «Спасибо».

Деньги на необозначенные на чеке благие дела собирает некоммерческая общественная организация «Фонд М.В.Д.». Как установили журналисты, она не имеет никакого отношения к Министерству внутренних дел, а ее аббревиатура образована из инициалов учредителя, который, по утверждению «Новой газеты», уже несколько лет находится в федеральном розыске по обвинению в мошенничестве.

Жалко, конечно, не 50 рублей, хотя вероятность того, что они действительно пойдут на благо общества, примерно равна вероятности того, что ведущие мировые державы прекратят шпионаж друг против друга, немедленно упразднив свои разведки и распустив резидентуры. Обидно другое: благотворительные фонды, тиражирующие подобные чеки, организации, уходящие от уплаты НДС под прикрытием благотворительности, и прочие ширмы для прикрытия коммерческой деятельности, дискредитируют идею гражданского общества.

В России зарегистрировано почти 600 тысяч НКО (впрочем, реально работающих – не более 70 тысяч). Получается – по одной на каждые 230 жителей страны. Между тем, при таком обилии НКО собственно общественная жизнь в нашей стране протекает крайне вяло. У нас слабо развит контроль общества над деятельностью государственных институтов, практически отсутствуют влиятельные и одновременно открытые дискуссионные площадки для обмена мнениями, в политике зачастую игнорируются интересы многих социальных групп... Напрашивается вопрос: чем же тогда занимаются эти легионы НКО и, может быть, действительно правы те, кто предлагают одним махом «разобраться с этим кавардаком»?

Бессмысленно в очередной раз комментировать нашумевшие изменения в законе. Однако, сохраняя по отношению к ним скептическую позицию, все же добавлю, что попытка федеральной власти выяснить, что за общественные организации мы имеем, – безусловно полезна. Другое дело, что исполнение оставляет желать лучшего. Ведь понимание ситуации вовсе не предполагает силового решения проблемы.

Выпалывая столь обильно разросшиеся сорняки, неизбежно уничтожишь и благородные злаки, а выжечь общественное поле дотла и засеять потом заново невозможно в принципе – больше ничего не вырастет. Вызывает вопросы и сам выбор мишени. Многие наблюдатели отмечают, что новая редакция закона скорее ударит как раз по работающим НПО, оставив в неприкосновенности многочисленные коммерческие конторы, мимикрирующие под них. На мой взгляд, недавний шум вокруг закона об НКО во многом поднялся из-за ложной постановки проблемы. Дело не в том, что российские общественные организации получают деньги из-за рубежа, а в самих принципах финансирования НКО в нашей стране.

Первая беда – непрофессионализм этих структур и их руководства. Не секрет, что мандат на управление НКО нередко становится разновидностью почетной отставки для управленцев старой закалки. Если красные директора смогли в лучшем случае законсервировать ситуацию на своем предприятии, слегка отсрочив его крах, то красные управленцы в НКО не сделали и этого. Чаще всего они просто переносят привычные бюрократические схемы на новое место, сводя работу к отчетам, состоящим из набора канцелярских штампов: «Оказано помощи на сумму», «Проведено заседание», «Освоено средств за период»…
Вторая проблема – нежелание самого общества давать деньги даже на действительно актуальные продукты, которые предлагают ему общественные организации. Во многом это объясняется тем, что мы не столь богатая страна и не можем похвастаться обилием обеспеченных людей, готовых поддержать общественные фонды. В свою очередь, бизнес отчасти не желает влезать в политику, а отчасти скован необходимостью отчитываться перед акционерами, далеко не все из которых охотно поступятся частью капитала для всеобщего блага.

Откуда же брать средства? На мой взгляд (и нынешняя дискуссия вокруг недавнего закона это подтверждает), многие здесь, рассуждая об НКО, не вполне понимают, о чем, собственно, идет речь. Точной дефиниции у них нет. Однако критерий вполне прозрачен. В общественной деятельности важен ее некоммерческий характер, и это – единственное отличие. Средства, заработанные такой организацией, идут на потребности общества, а не перераспределяются по частным карманам.
При такой постановке проблемы возникают вопросы: с какой стати общественная организация обязательно должна быть нищей и управляться непрофессионалами? И главное: почему для нее должны существовать некие отдельные критерии открытости, отличные от тех, что приняты в бизнесе?

Сейчас Минюст может получить любую информацию о деятельности любой НКО. На мой взгляд, это неправильно. Почему только Минюст и лишь по запросу? Если организация – общественная, то информация о ее деятельности должна быть в свободном доступе для всех. Ведь ни у кого не вызывает вопросов практика, при которой открытые акционерные общества регулярно публикуют весьма подробные отчеты, а на ежегодных собраниях вынуждены держать ответ перед владельцами даже самых мелких пакетов акций.

Можно ли сомневаться в необходимости сделать прозрачной, по крайней мере, финансовую сторону деятельности структур, живущих за счет пожертвований и прочих форм добровольной помощи извне? Тем более, что такая практика распространена отнюдь не только в среде коммерсантов. В конце концов, например, публикуя бюджет с подробно расписанными статьями расходов, государство (также в определенном смысле существующее на чужие деньги), отчитывается перед теми, кто волей-неволей содержит этот институт…

Но с таким подходом, как выясняется, согласны не все. Уместно вспомнить позицию Льва Левинсона из Института прав человека (Institute for Human Rights), заявившего, что «правительство не может требовать от нас прозрачности». Для либерала подход несколько странный. Многочисленные оппоненты Левинсона из его же лагеря отмечают, что общественные организации не должны ставить себя выше закона, какими бы благородными целями они ни руководствовались.

Предлагаемая мной тотальная транспарентность – более жесткий подход, чем тот, что заложен в новом законе. Но в случае НКО это разом снимет многие проблемы, в первую очередь устранив принцип селективных проверок и заставив всех работать по единому стандарту. Например, прежде, чем вступать в партнерские отношения с некой общественной организацией, вы сможете проанализировать ее финансовые потоки, оценив свои риски и уточнив, чем она занимается.

На мой взгляд, транспарентность – лучшее лекарство от косых взглядов. Имея в распоряжении подобный «рентгеновский снимок» конкретной НКО, едва ли кто-то поверит, например, в благие цели фонда, собирающего деньги за въезд на стоянку, или в искреннее желание помочь обществу людей, прокачивающих через свою организацию «левые» средства. С другой стороны, полностью открыв информацию о своей работе, НКО (особенно те, что получают финансирование из-за рубежа), снимут множество порой нелепых вопросов. Но пока что своими неумелыми, а порой и топорными действиями по «приструнению НКО» мы наносим собственной стране больший вред, чем способны причинить ей все иностранные разведки вместе взятые.

(Опубликовано в "Вестнике Ассоциации Менеджеров" в марте 2006 года)

Элиты в России никуда не годятся. Их формирование идет в условиях отсутствия профессиональной конкуренции. Главные проблемы наших элит: низкий уровень компетенции, неспособность убеждать общество и сомнительные личные качества. При этом механизмов производства элит лучших, нежели нынешние, у нас просто нет.

В элиты здесь нередко записывают по должности. Туда, например, могут скопом попасть крупные чиновники вперемешку с популярными эстрадными исполнителями и религиозными деятелями…

Вспомним, как формировались элиты в СССР. Система «обкатывала» номенклатуру на разных должностях, постепенно повышая уровень ответственности человека. Проверка «в окопах» сопровождалась непрерывным образованием. В те времена невозможно было представить распространенную ныне ситуацию: некто вдруг становится руководителем крупной корпорации или заместителем министра.

Последствия такого карьерного скачка вполне предсказуемы. Компетенции для исполнения своих обязанностей у данного человека чаще всего катастрофически не хватает. Зато есть неожиданно свалившаяся на него власть (а также – долг перед тем, кто ей наделил). Чем, скорее всего, займется подобный управленец, заняв место в кабинете? Он попадет в ту орбиту отношений, где основной закон гласит: «У чиновника всего два источника дохода – взятки и воровство». Тем более что наличия особых талантов эти действия не требуют.

Коррупцию можно интерпретировать как превышение служебных полномочий. К ней подталкивает, например, конфликт интересов. Представим: чиновник регулирует медицину, а его зять возглавляет компанию, торгующую лекарствами. Или – жена градоначальника владеет контрольным пакетом строительной компании, по странному стечению обстоятельств регулярно получающей самые лакомые участки для застройки. На Западе это закончилось бы судебным процессом, а у нас воспринимается как нечто естественное.

Терпимость общества к подобным ситуациям – одно из следствий отсутствия конкуренции в элитах. Власть рассуждает примерно так: «Плохо, когда люди борются за пост губернатора и их избирают всеобщим прямым голосованием. Лучше мы их назначим сами. Мы же – умные, мы отберем правильных и профессиональных, не совершив ошибок, которые возможны, если пустить дело на самотек».

Чем это может закончиться? Допустим, выбирают будущих управленцев настоящие гении, и делают они это действительно правильно. Тем не менее это не отменяет порочность такого подхода. Ведь процесс принятия решений – закрыт. Если гений все-таки совершит ошибку (а рано или поздно так оно и случится), нет никакого механизма, который позволил бы откорректировать ложное движение власти.

Можно ли исправить ситуацию? Посмотрим на управленческие проблемы страны в исторической перспективе. Многие историки, изучавшие отечественную бюрократию, в итоге нашли предмет исследований безнадежным. Академик Юрий Лотман, посвятивший себя семиотике культуры, бросил свои многолетние штудии на тему российского чиновничества с таким комментарием: «Русская бюрократия, являясь важным фактором государственной жизни, почти не оставила следа в духовной жизни России: она не создала ни своей культуры, ни своей этики, ни даже своей идеологии».

По классификации Вебера, российские чиновники относятся не к европейскому, а к патримониальному типу. Что это такое? В условиях дефицита элит, когда большинство населения отстранено от участия в политике, возникает конкуренция так называемых покровительских сетей. Место конкретного служащего в государственной иерархии определяется влиянием клана, к которому он принадлежит.

Много веков подряд чиновничий мир России жил по правилам обмена. Обмен связывал чиновника и с просителями, и с начальником. Последний, раздавая чины и награды, распоряжался ресурсом, который в глазах его подчиненных выглядел божественной благодатью. Взамен начальник претендовал на абсолютную лояльность.

В этой системе отношений верность чиновника принципам государственности трансформируется в верность слуги хозяину-начальнику. Именно в интересах вышестоящих лиц, а не абстрактного государства, они и действуют.

Недоумение многих западных историков вызывал и другой казус. Российские бюрократы приступали к службе, нередко не имея не то что специального, а и вовсе никакого образования (достаточно было умения писать). Почему так происходило? В патримониальном обществе отношения с клиентом находятся на периферии интересов чиновника, в центре внимания – его патрон. Поэтому служащему не требуется специальных знаний – достаточно овладеть правилами бюрократического этикета и усвоить табель о рангах.

Очевидно, что, хотя Вебер имел в виду общества XVII-XIX веков, законы, по которым живет нынешняя российская бюрократия, мало изменились. Имея столь впечатляющий бэкграунд, явно не приходится рассчитывать на скорое искоренение коррупции в России. Однако и оставлять ситуацию такой, какая она есть, не получится – болезнь зашла слишком далеко. Существует ли выход?

Начнем с самого простого – антикоррупционных зарплат. Конечно, эта мера – далеко не панацея, но в ее отсутствие рассчитывать на спад взяточничества и вовсе наивно. Российское государство традиционно старалось чиновникам недоплачивать, очевидно, полагая, что эти расходы можно переложить на граждан. Например, поэт Гавриил Державин оставил воспоминания о том, как дважды давал взятку помощнику губернского прокурора. Тот брал, «но не из жадности, а от стыда, что живет хуже всякого секретаря». Примерно в те же годы немецкий посол в России сетовал: «Отнимите у наших немецких должностных людей три части их оклада, не дав взамен никакого вознаграждения, и увидите, что они будут делать».

Сегодня ситуация не изменилась. Предположим, муниципалитету нужен юрист. Ему там предложат пять тысяч рублей, в то время как на рынке труда этот специалист стоит 1,5 тыс. долларов. Очевидно, что, устроившись на государственную службу, он будет изыскивать способы, чтобы, по меньшей мере, компенсировать разницу…

Итог такой политики – у всех перед глазами. Историями о нынешних российских взяточниках можно заполнить многотомную энциклопедию. Рассказывают, что, когда Клинтон выгнал директора ЦРУ (тот на бюджетные средства построил себе ворота на даче), в одном влиятельном российском ведомстве от хохота дрожали стены. «Ворота?» – падали на землю чиновники, вспоминая дворцы на Рублевке. А когда у одного из людей, близких к администрации президента, прямо спросили, на какие деньги он строит особняк на Николиной горе, тот, потупившись, ответил: «Посоветовался с семьей, решили, что вытянем. Коли прижмет, продадим гараж». «Вероятно, бывший гараж ЦК КПСС?» – уточнили у него.

Конечно, на Западе, чиновник, особенно высокопоставленный, учитывая уровень его управленческой компетенции, в частном секторе мог бы получать гораздо больше. Но, оставаясь на государственной службе, он работает на свой репутационный рост, который рано или поздно можно будет превратить в капитал. Эта схема позволяет не марать руки взятками или воровством. Но у нас она невозможна: спроса на людей с незапятнанной репутацией здесь практически не существует. Зато очень много желающих заплатить за помощь в приватизации кусков государственного имущества или защиту от прокуратуры…

Больше всего беспокоит то обстоятельство, что в элитах у нас сегодня нет честных людей или, по крайней мере, мы их не видим. Может быть, честным здесь быть просто не модно? Но настоящие элиты – это те, кто задает стандарты и создает будущее, расставляя ориентиры. А не те, кто занимается разворовыванием государственной собственности, решая свои сиюминутные проблемы. Элита должна быть на переднем крае, а не волочиться в хвосте цивилизации, разделив с Албанией, Нигером и Сьерра-Леоне «почетное» 126-е (из 159 возможных) место в рейтинге коррупции «Трансперенси Интернешнл».

Нынешние российские элиты к рывку в будущее не готовы. В том числе – профессионально. Нужно создавать новые механизмы отбора людей, которым достанется власть. Дабы приходили лучшие, процесс должен быть конкурентным, а, чтобы, заняв командные посты, эти люди не «скурвились» (соблазн, исходящий от «кольца власти», всегда очень велик), государство должно стать транспарентным.

Тем более, что ни прозрачности, ни конкуренции в нашей экономике не будет ровно до тех пор, пока элиты сами не станут прозрачны и конкурентны. Но об этом мы поговорим потом.

(Опубликовано в "Вестнике Ассоциации Менеджеров" в ноябре 2005 года)

Данная статья написана в 2004 году, но до сих пор не потеряла свою актуальность (автор просит прощения за такое самомнение). Это была попытка обратить внимание общественного мнения на необходимость нового взгляда на тему КСО (корпоративной социальной ответственности).

• Право на существование. То, что по-английски называется license to operate. Эта группа рисков связана не столько с физическими лицензиями, которые компания может потерять, если не будет следовать установленным правилам, а с комплексным представлением о праве на свою деятельность, которое компания получает от общества, ставя свою репутацию в зависимость от общественных ожиданий
• Стоимость бизнеса. Бизнес-риски, включая риски социальные, репутационные, экологические, какие угодно – все риски, которые могут влиять на настроение фондовых рынков
• Стоимость капитала. Стоимость капитала - это те деньги, которые компании привлекают для своего развития. Если у вас риски маленькие, вы дешевле привлекаете капитал.

• Регулятивная среда – обязательные нормы, зафиксированные через государственные институты, через саморегулируемые организации
• Рынки капиталов – биржевые механизмы со своей системой правил
• Гражданское давление через действия гражданских организаций и средств массовой информации.

• Переход от КСО к корпоративной ответственности (КО). Смена содержания общественной дискуссии.
• Развитие темы КО как системы управления широким спектром рисков.
• Разработка системы управления рисками – с точки зрения компаний и с точки зрения общественности
• Формирование негосударственных институтов управления рисками
• Развитие институтов гражданского давления на поведение корпораций
• Совершенствование рынков капитала
• Повышение эффективности регулятивной функции государства
• Повышение ответственности государственных и политических институтов перед человеком и обществом.